Борис МИСЮК

                   С ЛЮБОВНИЦЕЙ – ЗА ВКС*

Первый раз в Шанхай я попал в середине 90-х по приглашению бывшего однокашника Ченя. И там же встретился с Яшей, ещё одним однокашником. Вообще-то он Ли Яоши, но как он мог с таким именем не стать у нас Яшей?! Мы не виделись 36 лет, но узнали друг друга мгновенно. Конечно, Яша возмужал, но остался таким же проволочно-черноволосым и востроглазым, спортивно-подтянутым, каким был в студенчестве. Мы с Ченем ехали к нему через весь гигантский мегаполис часа два, на трёх видах транспорта – троллейбусе, автобусе и катере. Гостеприимная жена Яши, добрая пожилая, два взрослых сына-красавца – вся семья собралась за столом. Лето, жара на улице, но в доме мерно шумит большущий крылатый вентилятор (считается, зажиточная семья), обдувает нас, и мы комфортно застольничаем – пьём, едим, говорим по-китайски и по-русски, переводим с одного на другой и обратно. Потом Яша провожает нас далеко и долго и просит меня сделать ему вызов во Владивосток. Чень пошёл за билетами на катер, а Яша, стесняясь и слегка краснея (на темно-жёлтой коже это выглядит, как восход на загрунтованном холсте), просит вызов сделать для двоих – ему и его подружке Юй Сяоли. Вспомнив, что в годы учёбы в Одессе мы всегда просили их делать перевод имён, он доверительно шепчет:

- Юй – это рыбка, а Сяоли – маленькая красавица!..

И я тоже вспоминаю, как долго мы уговаривали наших китайцев сделать кощунственный перевод имени кормчего. Мао оказался Кошкой, а Цзэдун – вообще хрен знает что: ломать крышу. Но мы прекрасно справились с этим: «Кошка выламывается на крыше. То есть его зовут Март

Вернувшись домой, я сделал вызов, и на удивление скоро эта «сладкая парочка» нарисовалась. Яша со своей Рыбкой, разумеется, представив её женой, поселился в гостинице, а меня отблагодарил за вызов какими-то женьшеневыми препаратами. Ну да, подумал я, это ж он – на свой аршин: ему уже свалило за шестьдесят, мне на пять годов меньше. А Маленькой Красавице-то вообще тридцать, а выглядит того моложе. Яша – старый ловелас. Помню, как о нём отзывался Бао, третий наш однокашник:

- Яша – хулиган!

- Почему? – улыбались мы.

- У него в Китае – жена!

- Ха, так то ж в Китае! А вам здесь целых пять лет учиться!..

Вроде недавно всё это было – как учились мы с китайцами в ОИИМФе, Одесском институте инженеров морского флота. А прошло ровно 60 лет! Да, именно в том достопамятном 1956-ом поступили мы на первый курс, а через пять лет, в 1961-ом, стали инженерами, успешно, как говорится, закончив этот модный в Одессе вуз. Его так одесситки и звали: Водный – институт модный!

Но... Не всем поступившим китайцам это удалось. Странно, не правда ли! Отчисляют же обычно двоечников, ну или каких-нибудь особо злостных хулиганов, преступивших закон и «уронивших честь и достоинство советского студента». Советского, но ведь не китайского же! А вот наш герой Яша, представьте себе, сподобился. Впрочем, по порядку...

Прежде чем погрузиться со своими огромными, шкафам подобными чемоданами из жёлтой кожи в вагон КВЖД, наши будущие однокашники и друзья целый год отучились в Пекине русскому языку. Китайско-Восточная железная дорога, с 1953-го Харбинская, это около 8000 км, за десять суток доставила их из одной столицы в другую, а оттуда – в Одессу.

Пятеро их было, и всех зачислили в мою группу. А с Ченем, может быть, самым удивительным из них, мы оказались в одной комнате общежития на Старопортофранковской, в то время ставшей Комсомольской. Как сейчас (да что такое каких-то 60 лет) вижу Ченя-Птицу, сидящего в кружке света настольной лампы, меж двух стопок томов сочинений Сталина и Мао. Проснёшься нечаянно, глянешь на часы: Бог ты мой, 3 часа ночи, а он сидит!..

Остальные четверо очень живо, но не так громогласно, как нынешние китайцы, заполонившие наш Дальний Восток, общались меж собой на китайском. В Пекине их, видимо, упредили, что в СССР не принято глаголать. И лишь один Чень, вскоре и ставший Птицей, разговаривал с ними на русском. Мы долго думали – для практики, и лишь много позже узнали, что он – из юго-восточной провинции Фуцзянь, где особый диалект, совсем непохожий на пекинский. Но именно благодаря этому Чень лучше всех понимал и говорил по-русски. На переменках в институте, в общежитии, на улице он так трогательно-старательно бормотал: Смешные птицы! Земли не зная, на ней тоскуя, они стремятся высоко в небо и ищут жизни в пустыне знойной. И так до самого конца всю горьковскую «Песню о Соколе». Безумству храбрых поём мы песню!..

Так вот и стал он Птицей. Или Птичкой – ибо по-детски нежным голоском своим читал Горького.

Точно так же, как Птица, и другие наши китайцы в своих комнатах сидели по ночам, конспектируя классиков марксизма-ленинизма. От этой политучёбы отлынивал лишь Яша, допоздна носившийся с мячом по баскетбольной площадке, ибо входил в сборную института. Ну и, как самый спортивный, пользовался свободой на всю катушку – ездил на соревнования по всем спортзалам Одессы и даже за её пределы. И видно, там, за теми пределами, и втюрился в русскую баскетболистку. Никто из нас не ведал, взаимной ли, безответной была эта любовь, но роковой – точно. Бедный Яша буквально разрывался между страстью своей и учёбой. А тут как раз и фильм подоспел «Разные судьбы», и Яша, как Чень «Песню о Соколе», запел Ты, любовь моя последняя, боль моя... А уже – четвёртый курс, экзамены, лето на носу. И пора о дипломе думать. Ан любовь застит всё – какой тут диплом?! И вот собирается на кайхуй, общее собрание, всё одесское землячество китайцев и казнит Яшу. Приговор: отчислить из института и срочно отправить домой, в Китай. Звонок в Москву, в посольство – и всё, наш Яша пакует свой чемодан-шкаф, в котором умещались не только летняя и зимняя одежда, тома классиков марксизма, словари на три тысячи страниц со всеми нашими матами, но и посуда – кастрюли, кружки, пачки палочек для еды... Яша исчезает, а нам китайцы врут про срочные дела у него на родине...

И вот, всего через 36 лет Яша с любовницей, как тигр с ланью на спине, пересигнув через Великую Китайскую Стену, берёт амурный реванш в бывшем СССР, во Владивостоке, который Китай со времён чжурчжэней никак не хочет нам отдавать, называя его Хайшенвэй, то есть Бухтой Трепанга, беспозвоночной голотурии, считающейся неслабым афродизиаком.

Лето во Владивостоке начинается в конце лета. Начало августа, урожай полнит закрома, лотки, ларьки, палатки (так пел Ив Монтан) ломятся от слив, груш, яблок, винограда. И всё – дешевле, чем в Китае. Гости мои, как индейцы – вождь и его молодая скво – гуляют по городу, по набережной, по ярмарке на центральной площади, где Яша угощает Маленькую Красавицу самыми румяными яблоками и чуть ли не стихи для неё слагает... на русском языке:

- Посмотли, Сяоли, как летают журавли!

Он везёт свою Рыбку в грохочущей электричке на станцию Санаторную, угощает там кока-колой, шоколадным мороженым и плавает вместе с ней в тёплом Амурском заливе не Китайского, а Японского моря. И Рыбка не чает в нём души, как и он в ней...

Ну вот и скажите, не молодец ли он, наш Ли, то есть Красавец, Яша, а?! А ты, моралист Бао, сам, значит, и есть хулиган, ну, во всяком разе  хулитель. Хотя это слово ты найдёшь только в своём трёхтысячестраничном словаре.

В Шанхае, в застолье, а застолье в Китае – это отдельная песня, сидели мы за огромным круглым вращающимся столом, поглощая не меньше тридцати видов вкусной снеди. Яши с нами не было, зато был Бао, и опять он разглагольствовал на темы морали. Но что-то с голосом у него было не то – то хрипел, то срывался на дискант.

- Что с ним? – спросил я тихонько у Ченя.

- Он проститутка.

- ???

- Ой... Он простидился.

Бедный Птица, давно, видать, не практиковался в русском, зато пекинский диалект освоил на все сто.

- А, простудился. Ну, пусть выздоравливает и никогда больше не ругает Яшу!

И Птица так хорошо улыбнулся мне в ответ.

__________________________

* ВКС – Великая китайская стена